Русская литература как служение своему народу. Темный пророк или светлый гений? фактов из жизни Достоевского

Темный пророк или светлый гений?
Кем же был великий русский писатель Достоевский?

Фёдор Достоевский, самая, наверное, противоречивая фигура российской словесности, стал героем очередного выпуска проекта «Имя Россия».

А ведь, как заметил защищавший писателя Дмитрий Рогозин, Европа учила Россию именно по Достоевскому: «Если Пётр I прорубил окно из России в Европу, то Достоевский прорубил окно из Европы в Россию».

С одной стороны, именно автор «Бесов» и «Братьев Карамазовых» был тем пророком, кто за сто с лишним лет вперёд смог разглядеть приход «бесов»-революционеров. Он если не раскрыл окончательно, то по крайней мере приблизился к раскрытию тайны связи России с Богом. Но, с другой стороны, как писал в начале ХХ века философ Розанов, он первым показал «ненаказуемость порока, безвинность преступления».

Насколько пророческим был великий писатель – размышляет Игорь Волгин, президент Фонда Достоевского, академик РАЕН, доктор филологических наук, автор книг о писателе.

– Прежде всего отвечу на ваш вопрос о том, может ли вообще один человек, сколь бы велик и талантлив он ни был, претендовать на право олицетворять собой всю страну. Конечно, данный проект – это только игра, телевизионное шоу, «результат» которого в любом случае будет условен, факультативен и некорректен. Именем страны не может быть никакое реальное лицо, разве что – собирательный, внеисторический персонаж: Прекрасная Марианна, Джон Булль, на худой конец Дядюшка Сэм (причем, заметьте, в каждом из них присутствует доля национальной самоиронии). У этих персонажей нет биографий, а есть лишь доминирующие национальные черты. Они символы, а символы никогда не совпадают с живыми людьми.

Что касается России, то она столь многолика и несводима к какому-то одному «лицу», что единичный её облик воссоздать невозможно. Невозможен и симбиоз – иначе будет, как в гоголевской «Женитьбе»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…» «Имя Россия» существует только на метафизическом уровне. И имя это – Россия.

Вы спрашиваете, как мог оказаться в «списке Двенадцати» писатель, романы и повести которого смогла прочитать едва ли половина страны. Ну вы и оптимистка! Половина страны Достоевского не прочитала. Боюсь, не прочитала толком и пятая часть. Но присутствие его в списке абсолютно закономерно. Конечно, и в Пушкине, и в Толстом воплотились фундаментальные основы русского духа. Но Достоевский проник в такие «подвалы» и на такие «верхние этажи» национальной души, которые до него не были доступны ни для иностранцев, ни для нас самих. Благодаря Достоевскому не только русский человек, но и человек вообще узнал о себе немало любопытного. Творчество Достоевского – это постижение незримых прежде для искусства глубин человека. С одной стороны, природы зла – «бесовщины», «подполья», «смердяковщины» и т.д. (всё это – понятия Достоевского, овеществлённые в художественной прозе и вошедшие в язык). С другой – высочайших взлетов человеческого духа, подвига смирения и самоотвержения – мужик Марей, Мышкин, Соня Мармеладова, Алёша Карамазов, Зосима и т.д. Ни Пушкин, ни Гоголь не проникали в эти сферы, их миры (да и устройство их художественного зрения) были иные. У Пушкина нет Свидригайловых и убийц-идеологов, разрешающих себе «кровь по совести». У Гоголя Башмачкин – маленький человек, созерцаемый как бы со стороны. А Макар Девушкин «Бедных людей» дан в письмах – это его собственное самосознание. Список можно продолжить. Кто-то заметил, что самый большой злодей у Толстого – Анатоль Курагин. При всем своем бонвиванстве он все-таки не растливший маленькую девочку Ставрогин. То есть Толстому-художнику не столь интересно подполье. Он эпик – в большой истории и в «большой» семейной жизни, а не живописатель «случайных семейств». Достоевскому же удалось расшифровать такие «гены», которые до него не «прочитывались». И Подпольный, и «положительно прекрасный человек», и «бесы», и Раскольников, и Алёша Карамазов, и Смердяков – это его, простите за выражение, ноу-хау. И все это – Россия.

Никита Михалков, режиссёр, председатель «суда присяжных» проекта
Позволю себе процитировать философа Розанова: «Достоевский, как пьяная нервная баба, вцепился в "сволочь" на Руси и стал её пророком».

Игорь Волгин
Я думаю, что как раз Розанов, будь он среди «присяжных», голосовал бы за Достоевского. Именно Розанов в «Опавших листьях» говорит, что если бы миллионная российская аудитория с таким же вниманием, жаром и страстью «прочитала и продумала из страницы в страницу Толстого и Достоевского», как она читает М. Горького и Л. Андреева, «то общество наше выросло бы уже теперь в страшно серьёзную величину». Заменим ныне Горького и Андреева, скажем, на Пелевина и Сорокина (условно!) – слова Розанова будут столь же актуальны. И ещё он говорит: «Достоевский – всадник в пустыне, с одним колчаном стрел. И капает кровь, куда попадает его стрела»… Он «живёт в нас. Его музыка никогда не умрёт».

Дмитрий Рогозин, представитель России в НАТО,

Достоевский был не только философом и учителем, он был ещё и великим пророком. Именно он впервые рассмотрел наступление «бесов» на Россию. Процитирую Фёдора Михайловича: «Во всякое переходное время поднимается эта сволочь, которая есть в каждом обществе. ...Эти дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть. …Развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос. Всё это вдруг взяло над нами верх». Ничего вам не напоминает? Не о нашем ли времени, не о начале ли 90-х российской новейшей истории писал эти строки Фёдор Михайлович? Достоевский пытался разобраться в противостоянии добра и зла. И понял, что зло – оно не где-то слева или справа. Оно в нас самих. Но добро должно победить. И то же самое происходит в душе народа. Да, Достоевский не указал нам путь к светлому будущему, но он точно показал, куда нам нельзя идти.

Игорь Волгин
Достоевский действительно не только смог предугадать приход «бесов», но и вскрыл нравственные истоки «бесовщины». Это – высшая степень социальной и нравственной невменяемости, демагогии, провокативности, исторической и истерической безответственности. Это понятие вневременное и повторяющееся – и мы в нашей общественной жизни сталкиваемся с проявлениями бесовства буквально на каждом шагу. Это и наше недавнее прошлое, о котором (как о будущем!) заявлено героем «Бесов»: «…Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом… Все рабы и в рабстве равны... Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!.. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями…» Таким образом, ту социальную систему, которая возобладает ещё нескоро, Достоевский описал с большим опережением и пониманием сути дела. Он проник в самую сердцевину тех нравственных механизмов, которые, «модернизировавшись», действуют до сих пор. А, скажем, поэма о Великом Инквизиторе – предвосхищение того, как идеологическое, тоталитарное государство берёт на себя все моральные права, лишая человека свободы воли. Эта система была реализована в ХХ веке – большой кровью и в разных тоталитарных системах.

Сергей Капица, профессор, вице-президент РАЕН,
«присяжный заседатель» проекта
Сравните два дома – дом, который можно создать из творчества Пушкина, и дом Достоевского. И ответьте: мы бы хотели жить в доме Достоевского?

Игорь Волгин
Ни Пушкин, ни Достоевский не сулят нам квартиры с тёплым ватерклозетом и прочими замечательными удобствами (в отличие, скажем, от социальных утопистов). Я имею в виду в том числе и душевный комфорт, исключающий «больную совесть». У художников, говоря словами Бориса Пастернака, – лишь «образ мира, в слове явленный». А дом сооружаем мы сами. Если мы будем возводить его без учёта «технологий» Достоевского, его морального опыта, то дом этот будет подвержен чудовищным опасностям и, рухнув, погребёт нас под своими обломками. Не надо противопоставлять Пушкина и Достоевского: Россия – их общий дом.

И еще о проекте. Как выразился – может быть, чуть самонадеянно – поэт: «Моя фамилия – Россия, а Евтушенко – псевдоним». Подставьте на второе место любое из 12 имен – и вы не ошибетесь.

Завершается 2015 год – Год литературы в России. Год литературы — бесспорный праздник для всех, кто любит книгу, верит в мощную созидательную силу отечественной словесности. 12-месячный литературный марафон совпал с 70-летием великой даты и стал Годом победы литературы. Лишь беспамятным людям не нужны герои и гении. Читатели, писатели, библиотекари, издатели стали в Год литературы творцами и участниками ярких необычных акций, конкурсов, марафонов, задающих эстетические и культурные ориентиры нашим гражданам. Наша российская периодика постоянно находила возможность напечатать интересные интервью с писателями, проблемные и полемические статьи. И вот в последнем номере журнала «Огонёк» опубликована беседа с писателем и историком литературы Игорем Волгиным «Возможность обняться душами». «Влияние Толстого и Достоевского на мир до сих пор трудно переоценить», ‒ считает литературовед Игорь Волгин. Мы скопировали статью, в которой Волгин И. подводит итоги Года литературы, публикуем её полностью.

«ВОЗМОЖНОСТЬ ОБНЯТЬСЯ ДУШАМИ»

14 декабря в Петербурге открывается культурный форум, завершающий Год литературы в России. В рамках форума пройдет VI Международный конгресс "Русская словесность в мировом культурном контексте", организованный Фондом Достоевского. "Огонек" побеседовал с президентом фонда, писателем и историком Игорем Волгиным

— Ваш конгресс в Петербурге — что это за формат?

— Первый наш симпозиум состоялся в 2001 году и был посвящен исключительно Достоевскому. Но автор "Бесов" такая универсальная фигура, что с ней так или иначе соотносятся ключевые, доминирующие моменты нашей литературы и истории. Поэтому естественно, что в сферу научного внимания вошла вся отечественная словесность — от "Слова о полку Игореве" до, скажем, Захара Прилепина.

Здесь важны не только научные результаты. Ведь нынешнее культурное пространство весьма сегментировано. Миновали те блаженные времена, когда, например, роман Чингиза Айтматова, напечатанный в "Новом мире", читала и обсуждала вся страна (вообще, это отечественная традиция: публикации в некрасовском "Современнике" или в катковском "Русском вестнике" тоже читала вся образованная Россия). На нашем конгрессе исследователи из разных регионов имеют возможность "обняться душами", посмотреть друг другу в глаза. Слава богу, налог на роскошь человеческого общения еще не введен.

— Роль литературы в жизни значительно уменьшилась, об этом свидетельствуют тиражи книг и толстых журналов. Должны ли в этих условиях писатели предаваться "чистому" творчеству или все их усилия тратятся на борьбу за рынок?

— Позволю себе одну, может быть, не очень удачную параллель. Вы знаете, что служба в православном храме совершается по определенным часам — в любую общественную погоду. И независимо от количества присутствующих прихожан, порою — при полном их отсутствии. Так вот, если литература — это все-таки служение(впрочем, подобная точка зрения разделяется не всеми), то ей пристало вести себя таким же образом. Как любил повторять Лев Толстой: "Делай, что должно, и будь, что будет". Это притом что дело, судя по всему, идет кдевербализациивсей культуры, к оскудению ее собственного языка. О подобной угрозе я попытался сказать в своей недавней книжке "Персональные данные, 2015":

И Бог мычит, как корова,

и рукописи горят.

...Вначале было не Слово,

а клип и видеоряд.

О, дивный мир этот тварный,

пою тебя и хулю,

хотя мой запас словарный

давно стремится к нулю.

— Ваш конгресс называется "Русская словесность в мировом культурном контексте". Интересно, какой русский писатель оказал наибольшее влияние на мир?

— Знаете, если до второй половины XIX столетия Россия жадно поглощала интеллектуальную энергию Запада, то начиная с Толстого и Достоевского она начала подобную энергию излучать. К сожалению, Пушкина, который неотделим от самой стихии русской речи, Запад знает плохо и не вполне понимает. (Недаром на Востоке говорят, что судить о поэте по переводу — все равно, что целовать женщину через чадру.) Пожалуй, можно перевести метафору: "Мой кот, как радиоприемник, зеленым глазом ловит мир" (Вознесенский) — это понятно на любом языке. Но как передать божественную музыку речи: "Унылая пора, очей очарованье..."? С прозой дело обстоит, конечно, проще (хотя я с трудом представляю, как, например, можно перевести Андрея Платонова, у которого сам язык является главным героем повествования). Лев Толстой оказал колоссальное воздействие не только на Европу и Америку, но и на Восток (возьмите Ганди). Причем не одними лишь художественными открытиями, но и своей могущественной личностью. Не выглядит столь уж преувеличенным мнение, что если бы автор "Войны и мира" в 1914 году был жив, то мировая война не разразилась бы.

Что касается Достоевского, то он, несомненно, стал властителем дум XX века. Трудно назвать кого-то из крупных писателей или мыслителей (от Фолкнера, Хемингуэя и Камю до Сартра и Хайдеггера), кто бы избежал его прямого или косвенного воздействия.

— Идеи Толстого и Достоевского были совсем в новинку для западного человека?

— Не то чтобы в новинку, просто фокус зрения, художественная оптика изменились. Дело даже не в срывании, как справедливо заметил классик, "всех и всяческих масок", но в постижении человеческого подполья, глубинной природы человека. Недаром 17-летний Достоевский написал брату, что человек есть тайна и он намеревается эту тайну разгадывать.

— Довольно нелепо задавать этот вопрос главному специалисту по Достоевскому в стране. Но тем не менее одним словом: что все-таки Достоевский такого сказал, чего раньше мир не знал?

— Мир понял о себе кое-что такое, о чем ранее не догадывался. В частности, узнал о бесконечной пластичности зла, прикрывшегося личиной добра. Ибо зло, как говорил Достоевский, коренится в природе людей гораздо глубже, нежели полагают лекаря-социалисты. Он помимо прочего показал жуткую изнанку идеализма. Да и Толстой взглянул на мир, как сказал бы Шкловский, отстраненным взглядом, словно увидел этот мир в первый раз. И Достоевскому, и Толстому, и Гоголю стало "мало" литературы, их влекло иное, основанное на нравственных началах устроение жизни. То есть практическоеосуществление христианства на земле. Затем пришел Чехов, который полагал, что его после смерти будут читать максимум еще лет 7. Между тем чеховские пьесы вот уже сто лет ставит весь мир. Думаю, его проза была своего рода реакцией на перенасыщенный мировыми смыслами русский "идеологический роман" — сколком бессобытийной, "серой", неакцентированной, как бы лишенной "последних вопросов" жизни. Но сам он эти вопросы ставил по-своему — не хуже своих старших современников. Достоевский как-то заметил, что человек в свое оправдание может предъявить на Страшном суде "Дон Кихота" Сервантеса. В этом ряду "главных предъявлений" — вся русская классика.

— Но Достоевский и Толстой ушли из мира в разных "весовых категориях".

— Разумеется. В момент смерти Достоевского (1881) у него, в отличие от Толстого (1910), не было никакой мировой славы. Он совсем не был уверен в признательности потомства (хотя все же надеялся, что будет "известен русскому народу будущему"). Он завещает свои литературные права жене, Анне Григорьевне. Бездомный "безлошадный", он только к исходу жизни приобретает небольшой дом в Старой Руссе, мечтает осесть на земле (что ему так и не удается), обеспечить детей. Толстой, не сомневающийся, что он уже бессмертен, отказывается от собственности и лишает семью прав на свои сочинения. Каждый стремится к тому, чего у него нет. Что ж, будем осуждать их за это? "Не сравнивай — живущий не сравним",— сказал Мандельштам. А Достоевский и Толстой еще как живы — это красноречиво подтверждается тем, что с нами сейчас происходит. Давно, казалось бы, забытые смыслы вдруг обретают жгучую, чтобы не сказать — смертельную актуальность. Прямо по Булгакову: "Шизофрения, как и было сказано".

— В своих книгах — и в "Последнем годе Достоевского", и в "Родиться в России", и в "Уйти ото всех" — вы подчеркиваете, что жизнь писателя сценарна и что в конце срабатывает тайная мысль сценария. Так ли уж важен финал для понимания всего пути?

— Как говаривал незабвенный Козьма Прутков, смерть дается человеку в самом конце для того, чтобы лучше было к ней приготовиться. Но если серьезно, "последний час" писателя — это не просто эпилог. Например, кто бы мог вообразить, что бок о бок с последней квартирой Достоевского в Кузнечном переулке, где он писал "Братьев Карамазовых", будет располагаться конспиративная явка "Народной воли"?

— А он не знал?

— Конечно, не знал. Но они-то знали, что тут живет Достоевский, и использовали его как прикрытие. Благо, поток посетителей к автору "Дневника писателя" не иссякал. Более того, эту квартиру для террористов-бомбистов, очевидно, наняла народоволка Корба, которая состояла в переписке с Достоевским. Там был поселен Баранников, участник ряда покушений на Александра II, туда для "слива информации" приходил "драгоценный агент" — Клеточников, внедренный "Народной волей" в Третье отделение. Когда происходит обыск у арестованного Баранникова, у его соседа обнаруживаются первые признаки (легочное кровотечение) той болезни, которая через три дня сведет его в могилу. Я нашел протокол обыска: Достоевский (скажем, в качестве понятого) там не упомянут. Но в квартире Баранникова осталась засада, и сосед вполне мог знать. На следующий день, когда там же берут еще одного члена неуловимого "великого ИК" — исполнительного комитета "Народной воли", у Достоевского открывается второе кровотечение. Сколь символична эта развязка. Он, который всю жизнь пребывал в напряженнейшем диалоге с русской революцией, мучился ее вопросами и отвергал ее ответы, в последний миг оказывается с ней буквально лицом к лицу. Можно сказать, что "царь" и цареубийца (а они через месяц добьются своего) сходятся у его смертного одра. Недаром Достоевский говорил, что никакой романист не придумает того, что случается в жизни (и, добавим, в смерти).

— Похороны Достоевского и Толстого вы тоже считаете знаменательными событиями русской истории?

— Да, первые я рассматриваю как крупнейшую политическую демонстрацию XIX века. Летом — открытие памятника Пушкина в Москве. Достоевский произносит свою знаменитую речь. Громовые овации. Люди падают в обморок. От чего это происходит? А просто — резонансный эффект, ответ на жгучие общественные ожидания. Весной 1880 года, с приходом власти Лорис-Меликова ("диктатура сердца"), наступает некая пауза — прекращаются покушения (а их, включая посягновения на жизнь императора, в последние два года было немало и, соответственно, 21 смертная казнь), общество ждет какого-то исхода, "увенчания здания". То есть завершения реформ 1860-х годов, может быть, некого подобия народного представительства и т.д. И Пушкинский праздник в Москве — это первый в русской истории съезд гражданского общества, своего рода предпарламент. Прозвучавший там призыв Достоевского "Смирись, гордый человек" обращен не только к революционерам, но и к истребляющей их власти. И 30 тысяч, шедших через полгода за гробом автора пушкинской речи, как бы говорили власти: "мы готовы" — готовы к тому, чтобы мирно выйти из кровавого тупика. Заметьте, все партии — от консерваторов и монархистов до либералов и радикалов — склонили над гробом свои знамена. Но уже через месяц бомба Гриневицкого прекратит царствование Александра II. Дальнейшее известно. А похороны Толстого в ноябре 1910-го — подчеркнуто бесцерковные, "оппозиционные", вызвавшие антиправительственные волнения по всей стране,— это уже полный разрыв гражданского общества с властью. Не зря сказал Чехов: "Вот умрет Толстой, и все пойдет к черту". Как в воду глядел. Отсюда уже прямой путь к ипатьевскому подвалу.

— А в ХХ веке в мире что от русской литературы осталось?

— Скажу лишь о том, что осталось у нас. Богатство совершенно бесценное. Взять хотя бы одну поэзию — от Блока до Бродского, весь Серебряный век — с Маяковским, Есениным, Ахматовой, Мандельштамом, Цветаевой, потом — Заболоцкий, Твардовский, все военное поколение (Слуцкий, Межиров, Самойлов), далее — Окуджава, Высоцкий, наши замечательные шестидесятники. Такого громадного творческого диапазона не ведал XIX век (я говорю именно о многообразии талантов). А "Тихий Дон", "Котлован", "Мастер и Маргарита", "Один день Ивана Денисовича" — разве это не общее мировое достояние? В 1920-е годы Замятин сказал, что будущее русской литературы — это ее прошлое. К счастью, он ошибался. Относительно литературы прогнозы — очень ненадежная вещь. — Встречный вопрос: а Великая французская? И Наполеон после был, и Реставрация, и Вторая империя, а государственный праздник во Франции — 14 июля, день взятия Бастилии. Булгаков в письме к Сталину заметил, что нельзя написать пасквиль на Октябрьскую революцию ввиду грандиозности события. Как бы там ни было — это цивилизационный переворот. Другое дело, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Но идея-то захватывающая. У Евгения Винокурова есть стихи: "Тому вовек рассудком не понять// мою страну, как строилась, страдала,// кого ни разу не смогли пронять// до слез слова "Интернационала"". Это был поразительный порыв, он больше никогда не повторится. И Запад вовремя спохватился. Он взял от нашей революции все дивиденды — вовремя изменив собственную социальную доктрину. Произошла как бы гуманизация капитализма, он постарался приобрести человеческое лицо. А у нас наоборот: социализм вышел с лицом, искаженным чудовищными гримасами. Тем не менее литература осталась, и она всю эту "мимику истории" худо-бедно воплотила. И, как мне кажется, продолжает воплощать: в меру отпущенных ей сил.

Беседовал Андрей Архангельский

Достоевское знание

Визитная карточка

Игорь Волгин родился в 1942 году, советский и российский писатель, историк, достоевист. Доктор филологических наук, кандидат исторических наук, действительный член РАЕН, профессор факультета журналистики МГУ и Литературного института им. Горького. С июня 2010 года — вице-президент Международного общества Достоевского.

Сфера научных интересов — изучение жизни и творчества Достоевского, история отечественной литературы и журналистики XIX веке. Автор более 250 научных работ. В 1997 году создал Фонд Достоевского. Автор и ведущий телевизионных программ "Николай Заболоцкий" (2 серии), "Жизнь и смерть Достоевского" (12 серий), "Из истории русской журналистики (Чаадаев, Пушкин, Некрасов)" (4 серии). На факультете журналистики МГУ читает курс "История русской журналистики XIX века", ведет спецкурсы и спецсеминары. В Литературном институте ведет собственный поэтический семинар.

17.10.2016

Лекция И.Л. Волгина «Судьба писателя как текст: Достоевский VS Толстой»

Все человечество делится на три части: те, кто уже читал Достоевского, те, кто
еще не читал и те, кто никогда не прочтет

Вторая лекция Академических чтений НИЯУ МИФИ была посвящена русской литературе, причем рассматривалась она с необычной позиции. Игорь Леонидович Волгин * - историк, писатель, президент Фонда Достоевского, профессор факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова, предложил слушателям лекции обратить внимание не только на произведения русских писателей, но и на их жизни.

В этих судьбах много совпадений, своеобразных закономерностей. Специалисты могут увидеть в этом архетипический текст, который требует "расшифровки". Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский, хоть и жили в одну эпоху, так и не встретились лично. Но по многим свидетельствам мы можем судить о напряженности их духовного диалога.

В начале XX века в России существовала формальная школа, в которой утверждалось, что биография писателя не важна – вот есть текст, и мы лучше поработаем с текстом. Иосиф Бродский говорил, что можно провести все жизнь в лагере и не написать ничего, а можно провести ночь с девицей и написать «Я помню чудное мгновение…». Но уже Анна Ахматова про самого Бродского, когда его сослали, сказала: «Рыжему делают биографию», а когда ее спросили, какова была биография Мандельштама, она ответила: «Для поэта – идеальная». То есть вся жизнь поэта или писателя, несомненно, влияет на его творчество.

Игорь Леонидович в своей лекции коснулся важного вопроса: зачем мы изучаем биографии гениев? Ответ, на его взгляд, прост: гений – это мы . Гений – это предельная демонстрация возможностей человеческого духа. Это одинаково верно для разных областей – как в поэзии, так и в физике. Гений – выразитель национальных доминант. «Попробуйте изъять из русской истории биографии Пушкина, Достоевского, Толстого – это будет уже история другой страны». Причем литературные события в русском менталитете воспринимаются как реальные. Вся русская философия материализовалась через литературные тексты.

Среди русских писателей есть некие моменты, их сближающие, есть некая типология. Например, внесение христианских начал в практику повседневной жизни – это точка совпадения в мировоззрении Толстого и Достоевского. Хотя Достоевский и Толстой, конечно, очень различаются по взглядам. Толстой в своих произведениях пытается твердым словом объяснить подробно весь подтекст. Поэтому его фразы так сложны – он использует много придаточных предложений для объяснения мыслей. А у Достоевского мы видим «систему повествовательных намеков» (как ее называет сам Игорь Леонидович), которая оставляет читателю большой простор для воображения. Это два разных подхода в писательстве.

По документам биографий Достоевского и Толстого видно, какая шла «перекличка» между этими гениями, хотя они так и не встретились. Если мы сопоставим последние дни Достоевского и Толстого, то нам откроется интереснейшее наблюдение. Последним чтивом Достоевского было письмо Толстого, которое Федору Михайловичу прислали из Ясной Поляны. Это письмо лежало на рабочем столе Достоевского в день его смерти 28 января (9 февраля) 1881 года. А сам Лев Николаевич, уже после ухода своего незримого собеседника, перед смертью читал один из важнейших его трудов – Братьев Карамазовых. Это уже был 1910 год.

Но оба автора сходились в мысли, что для общества России особенно важна христианская этика, нравственность, внесение этих начал в практику повседневной жизни. По их мнению, нет двух нравственностей – для государства и для людей, например. Эти принципы должны быть едины. И в России бывает даже выгоднее поступиться своими интересами во имя идей, человеческих ценностей.

Некоторые моменты дискуссии после лекции:

Вопрос: что может дать современным писателям и научным работникам изучение произведений Достоевского и Толстого?
Ответ: на этот счет вспоминается то, что сказал Альберт Эйнштейн: «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!» Для физиков знание поэзии не является остаточным принципом, потому что формирует стиль и тип мышления.

Вопрос: У Толстого творчество позднего периода сильно отличается от раннего. Скажите, Достоевский как-то повлиял на это?
Ответ: Конечно, поздний Толстой отличается. Здесь интересно, что сразу несколько гениев русской литературы (Гоголь, Достоевский и Толстой) в поздний период творчества пытаются повлиять на общество напрямую. Они как бы отрицают литературу и пишут такие произведения, которые направлены на прямой диалог с читателем. Толстой под конец вообще практически порывает с литературой, не публикует тексты. Но то, что повлиял Достоевский на него – это вряд ли.

Вопрос: Согласны ли Вы с тем, что фрагментация современного общества связана с тем, что у нас мало выдающихся личностей на нашем культурном поле, которые притягивали бы к себе и создавали бы единый культурный код? Может быть, это связано с обществом потребления, что понижает средний уровень культуры и грамотности.
Ответ: Конечно, современные технологии, например, это с одной стороны – великое благо, а с другой стороны – великое зло. Первые стихи об Интернете написаны еще Пушкиным: «…тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца». Шутка это, конечно. Сейчас информация доступна. Но чем легче ее добывать, тем хуже она усваивается. Это закон. Сейчас эпоха такая, что популярные тексты рецептурны: чтобы создать модный текст, надо соблюсти пропорции определенных элементов. А великий писатель связан с тем, что происходит в стране. Если не появляется такой писатель – значит, нет великих потрясений.

_____________________________________________

*Игорь Леонидович Волгин – доктор филологических, кандидат исторических наук, профессор факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова и Литературного института им. А.М. Горького, руководитель (с 1968 г.) легендарной Литературной студии МГУ «Луч», академик РАЕН, президент Фонда Достоевского и вице-президент Международного Общества Достоевского (International Dostoevsky Society), член Международного ПЕН-клуба и Русского ПЕН-центра. Автор многих книг о Достоевском и работ по истории русской литературы. Автор телесериалов «Жизнь и смерть Достоевского», «Из истории русской журналистики» и др. Лауреат премий: журнала «Октябрь» (1998, 2010), премии Правительства Москвы в области литературы (2004), российско-итальянской литературной премии «Москва-Пенне» (2011), Премии Правительства Российской Федерации (2011), Ломоносовской премии (2014). Автор и ведущий интеллектуального ток-шоу «Игра в бисер». Член Совета по русскому языку при Президенте Российской Федерации.

Литература для чтения:
Волгин И.Л. Персональные данные. - М.: Время, 2015
Волгин И.Л. Последний год Достоевского. Изд-е 4-е, испр. и доп. // М.: АСТ. – 2010.
Волгин И.Л. Пропавший заговор. Достоевский и политический процесс 1849 г. // М.: Либерея. – 2000.
Волгин И.Л. Уйти ото всех. Лев Толстой как русский скиталец (в составе книги «Лев Толстой. Последний дневник». // М.: ИКАР (Изд-во ВК). – 2010.

Фотографии: